Дневник последнего любовника России

17В русской литературе не так часто встречаются герои-любовники. Не пошлые клоуны или недостойные ловеласы, волочащиеся за каждой юбкой, а настоящие ценители высокой любви и ценители женской красоты. Как душевной, так и телесной. Но, наконец, такой герой появился. А чтобы в этом убедиться, достаточно нескольких пассажей из недавно  вышедшего в издательстве «Эксмо» романа «Дневник последнего любовника России. Путешествие из Конотопа в Петербург». Но сначала предоставим слово составителю этих дневников, нашему земляку писателю Евгению Новикову:

«Некоторое время назад мой товарищ, еще со школьных лет утверждавший, что происходит из дворянского рода Ржевских, передал мне рукопись, автором которой, по его словам был «тот самый» поручик Ржевский, его прапрадед.

Записи не имели хронологической последовательности, иногда обрывались на полуслове, а многое было написано, по всей видимости, в том состоянии, которое сейчас принято называть неадекватным. Возможно, автор заметок не только отражал происходившие в действительности события, но и моделировал их, идя на поводу своего бурного эротического воображения. Встречались в рукописи и рисунки пикантного содержания.

Слог заметок соответствовал стилистике XIX века, а когда я обратился к типографским специалистам по бумаге и музейным работникам, они пришли к выводу, что бумага и чернила рукописи относятся к тому времени. Словом, все указывало на то, что рукопись настоящая и вышла из-под пера человека, жившего в первой половине XIX века и принадлежавшего (об этом говорят многие детали рукописи) к знатному роду.

Одним из таких родов были Ржевские, произошедшие от легендарного Рюрика и сыгравшие заметную роль в отечественной истории. Исследователи топонимики считают, что именно этому роду обязаны своим названием один из районов Петербурга и город Ржев в Тверской области. В советское время об этой фамилии заговорили после выхода фильма Эльдара Рязанова «Гусарская баллада». Одним из героев фильма был поручик Ржевский, о котором вскоре стали сочинять анекдоты фривольно-сексуального содержания, ставшие народным ответом на морально-этическую пропаганду советского времени. В таком случае поручик Ржевский – не более, чем собирательный образ вульгарного гусара с аристократическими замашками. Но даже если это и так, то нет оснований исключать, что в девятнадцатом веке жил и реальный Ржевский, служивший в гусарах и сделавший эти записи.

Как бы там ни было, все в рукописи подкупало: и бойкость слога, и острота мысли, и «сочные» детали быта того времени, которые просто не могут быть известны современному человеку.

Готовя заметки к публикации, я по мере возможности старался следовать оригиналу, но, тем не менее, домыслил и реконструировал «выпавшие» события, а нелитературные выражения удалил.

Конотопская кузнечиха

…Наш гусарский эскадрон стоял в Конотопе. Приказа выступить в поход все не поступало, и мы, пользуясь благодатными мирными денечками, напропалую кутили, стрелялись на дуэлях, резались в карты и волочились за дамами. Многие мои товарищи, считавшие Петербург, где мы прежде квартировали, слишком суетным, почитали Конотоп чуть ли не раем земным, где можно сыскать для души истинное отдохновение. Я же был иного мнения: открытых домов тут было наперечет, так что требовалось изрядно постараться, чтоб хотя бы только найти, за кем волочиться. При этом ни в благородных домах, ни в присутственных местах, ни на базаре не довелось мне увидеть хотя бы пару стройных ножек. Не то чтобы ножки местных барышень были уж совершенно нехороши, но скорее перо сломается, чем назовет их изящными.

Что же касается городских видов, то, на мой взгляд, Конотоп представлял тогда малоинтересную картину: покосившиеся мазанки, крытые соломой или замшелыми досками, сараюшки да оглобли за каждым плетнем. И все это в крапиве, в плюще, осоке да в репейниках. Городок был похож на пирог, который замесили из кислого теста, начали уж было выпекать, но потом понюхали-понюхали и, разочаровавшись, свалили недопеченное тесто в траву, плюнули да и пошли обедать в трактир.

Впрочем, имелись в Конотопе по крайней мере две достопримечательности. Главной достопримечательностью считалась пожарная каланча. Говорили, что сразу же по возведении она была проклята некоей престарелой девственницей за то, что фаллическими своими формами бросила вызов всякой нравственности и плодила  греховные помыслы среди горожан.

По причине ли проклятия или по какой другой, но каланча была постоянно побиваема молниями. Только за время пребывания нашего эскадрона в городе, они три раза поразили ее. Никто не мог взять в толк, почему так происходит, впрочем, все сходились во мнении, что конотопские пожарные благодаря этому обстоятельству изрядно выучились своему ремеслу.

Между тем предводитель, отец двух пышнощеких, но во всем остальном весьма неказистых дочек, заметил, что молния поражала каланчу только в том случае, если дозор на ней в это время нес пожарный, чье имя начиналось с согласной буквы: Семен, Тимоха, Никанор. И щадила, если имя дозорного начиналось с гласной: Иван, Агафон, Евгений. Предводитель сделал вывод, что не проклятие девственницы, а именно согласный звук, стоящий в начале имени дозорного и притягивает молнии.

— Он как бы разрешает, ударь в меня – я покорный, на все согласный, – объяснял предводитель свою теорию обществу. – Но, как молнии бить в гласный?! Ударить в него – все равно, что на столбового дворянина или купца первой гильдии посягнуть! Ведь не случайно у Ермилы имена лучших героев начинаются с гласной: Одиссей, Ахиллес, Агамемнон, Елена. А пораженцев – с согласной: Парис, Менелай, Патрокл.

Начальник пожарной команды внял словам предводителя и стал перед грозой выставлять на проклятое строение дозорных, чьи имена начинались с гласной. И действительно, молнии стали как будто обходить стороной каланчу. Так продолжалось от Пасхи до Троицы, но потом опять стали разить ее, невзирая на то, что дозор теперь несли только Иваны да Яковы.

— Да и как молния распознает, с какой буквы, кто у нас на земле начинается? – разводил  руками начальник пожарной команды. – Выставлю я, положим, Александра, но мы-то его промеж собой Шурочкой кличем. Да и кто он, как не Шурочка, хотя и императорское имя носит?!

Другой же достопримечательностью Конотопа была кузнечиха Ганна, жившая в Ремесленной слободке…

***

…Мы поскакали на север; Горнов без умолку болтал, а я терзался всевозможными думами о Елене Николаевне. Ах, до чего же она была хороша! Этот запах от нее желтых одуванчиков, совершенно одурманил меня. Я чувствовал его и в проносящемся ветре, и даже грива моего коня, казалось, пахла теперь этими цветами. А когда, желая подкрепиться, мы заглянули в попавшийся на дороге трактир и стали закусывать водку холодной телятиной, мне почудилось, что и водка, и телятина пахнет одуванчиками. Я с удивлением обнюхал свои пальцы и совершенно явственно почуял от них запах проклятых цветов.

— Что за черт! – воскликнул я, вытирая руки. – Просто наваждение какое-то!

— Что, телятина плоха? – испуганно спросил Горнов и стал обнюхивать свою тарелку.

— Да хороша, хороша телятина, – сказал я и в сердцах отмел тарелку в сторону. – Поехали уже к твоей помещице!

Когда мы выходили из трактира, навстречу попалась молодка. Она шлепала босыми ногами по горячим от солнца половицам крыльца, поспешая в трактир, где она прибиралась. И когда она проходила рядом, и от нее я внезапно почувствовал этот запах цветущих одуванчиков.

Словно обезумев, я схватил молодку.

— Что ты, барин, что ты! – испуганно залепетала она, тщетно пытаясь вырваться.

— Не время, не время! – отчаянно закричал Горнов.

Он оторвал меня от молодицы, и мы поскакали к помещице. По дороге Горнов вновь живописал мне ее прелести, и я, к своему удивлению, обнаружил, что по мере приближения к поместью образ Елены Николаевны, столь меня очаровавшей, стал мало-помалу меняться, приобретая черты неизвестной мне пока Ларисы Ивановны Цыбульской. Так русые волосы Елены Николаевны стали темнеть и завиваться, а на запястье милой ее ручки появился массивный золотой браслет с красными гранатами. Более того, и сама ее ручка, и пальчики ее, такие тонкие и нежные, стали словно наливаться жирком. Впрочем, этот жирок ни ручку, ни пальчики не портил, а даже придавал им некую пикантность. Ту самую пикантность, которая есть уже в не молодых, много чего повидавших женщинах.

Вот только этот запах желтых одуванчиков… от него, казалось,  не было избавления….

Огневая помещица

Наше появление в усадьбе помещицы Цыбульской вызвало переполох, подобный тому, какой бывает в курятнике, когда там появляется лисица. Заметались, заохали бабы, прежде занятые мирными своими работами – будто не два гусара, а отряд басурман въехал во двор, замельтешили в белых портах мужики, а ребятишки с визгом, повскакивали на плетни и заборы.

На крыльцо барского дома вышла дама, в которой я сразу узнал вдову-помещицу Ларису Ивановну Цыбульскую. Она была, как и рассказывал Горнов, среднего росту, темноволосая и довольно мила собою. Впрочем, насчет двадцати пяти лет Горнов слукавил. Ларисе Ивановне было уже за тридцать.

Вдова обвела орлиным взором двор, цыкнула на дворню и стала спускаться к нам навстречу. Чувствовалось, что она здесь полновластная хозяйка: при ее появлении дворовые тотчас взялись за свои прежние дела, уже ничуть не обращая на нас с Горновым внимания, а ребятишки, соскочив с заборов и плетней, рассыпались в кустах, как воробьи. Даже собаки, с лаем бросавшиеся под ноги наших коней, вмиг угомонились.

Цыбульская сошла к нам с крыльца и, быстро кивнув Горнову, как давно уже знакомому человеку, принялась беззастенчиво рассматривать меня с ног до головы, точно казак, выбирающий лошадь. Меня кольнуло сомненье – вправду ли она влюблена в меня так, как рассказывал интендант? Тем временем он представил меня.

Я с почтительным поклоном подал помещице букет полевых цветов, собранный на лугу по дороге.

— Лариса Ивановна, примите эти скромные полевые цветы, которые склоняют свои головы пред вашей красотой, которая… которая…. – тут я задумался, как продолжить свою мысль и с чем бы таким прекрасным сравнить красоту помещицы. Однако нужные слова не приходили на ум. Да, честно говоря, я и не их особо искал  – если она влюблена в меня, к чему лишние разговоры.

Губы помещицы скривились в усмешке, точно у завоевателя, которому побежденные жители на коленях подносят ключи от города; со словами «благодарю покорно» она приняла букет и затем пригласила нас в дом.

Передав поводья коней дворовому, мы стали подниматься по крыльцу вслед за хозяйкой. Она была в длинном платье, однако, по мелькнувшей перед моим носом пятке и части щиколотки я живо представил ее ноги во всей их соблазнительности, по достоинству оценил мощь ее бедер, тонкую талию, которая, впрочем, лет с пять уже мало-помалу оплывала жирком, и даже грудь. Совершенно увлеченный открывавшимися передо мной соблазнительными видами хозяйки, я пару раз споткнулся.

— Осторожнее, господа! – не оборачиваясь, сказала она, и в голосе ее мне почудились веселые нотки.

Евгений НОВИКОВ

 

 
Статья прочитана 389 раз(a).
 

Еще из этой рубрики:

Последние Твитты

Архивы

Наши партнеры

Читать нас

Связаться с нами

Телефон: (4822) 41-56-53